Русским, живущим в Сербии, Елена Погребижская запомнилась сюжетами про Косово для Первого канала, на котором она работала политическим комментатором после окончания журфака МГУ. Моим ровесникам – рок-проектом Butch. Одна из песен уже не певицы Погребижской стала саундтреком к фильму «Доктор Лиза». Этот фильм побил рекорды просмотра в праймтайм «Рен-ТВ» в 3 раза, за один показ для Фонда Елизаветы Глинки собрали 32 тысячи долларов – только от смс-сообщений. За лёгкие темы Елена, кажется, вовсе не берётся. Может быть, потому что и сама пережила очень непростой период.

В Википедии о вас пишут так: «журналист, певица, режиссёр и сценарист документального кино, художественный руководитель студии «Партизанец», член Академии российского телевидения». Что для вас из этого самое главное? И правильно ли продолжать называть вас певицей?

Называть меня певицей абсолютно некорректно. Гарик Сукачёв по образованию архитектор, и даже построил какую-то станцию метро, но разве кто-то называет его архитектором? Александр Розенбаум работал врачом Скорой помощи… Люди не хотят расставаться с прошлым, им обязательно надо тащить всё в реальность. А я не пою уже много лет, и не собираюсь снова это делать.

Все же остальные определения вполне вписываются в слово «режиссёр».

В одном из интервью вы рассказывали о панических атаках, с которыми успешно справились с помощью психотерапевта, и сказали «я больше не рок-звезда». Ваш уход со сцены был как-то связан с работой над собой?

Не с проблемой панических атак, но с работой над собой связано вообще всё в жизни. И уход со сцены, и приход на сцену, и учёба в школе, и учёба в институте. Потому что, если с человеком ничего не делать и давать ему еду, он будет лежать и плевать в потолок. А всё остальное – работа над собой.

Для чего тогда вам нужен был этот сценический период?

Мне просто этого хотелось. Чтобы сказать «для чего», надо подумать… Наверное, для того, чтобы понять, что я – мизантроп, и в жизни мне следует заниматься только тем, что позволяет решать, с кем я хочу общаться, а с кем – нет. В музыке это невозможно.

елена погребижская

Фото: StarPri

Вы называете себя мизантропом, но ваши фильмы исполнены любовью и состраданием к людям. Вы заранее выбираете этих людей?

Ну нельзя же всерьёз считать клоунов весёлыми людьми. Есть я, а есть профессия, и это разные вещи.

Многие люди, воспитанные в России (да и в Сербии, где я живу), до сих пор сопротивляются идее получения психологической помощи: «Я же не псих, зачем мне психотерапевт?!». Что бы вы хотели им сказать, помимо всего сказанного в вашем фильме «Панические атаки»?

Знаете, приведу вам пример. У меня есть подруга, которой последнее время эмоционально не очень легко живётся: у неё в жизни происходят до того серьёзные ментальные катаклизмы, что появилось много соматических проявлений. Однажды она прямо попросила ей помочь, дать контакты психотерапевта, и даже сразу к нему поехала. Позвонила и сказала: «Ой, это было так весело». И мне сразу стало понятно, что ездила она зря.

В людях сидит глубинная установка: даже если я сейчас умру, от невроза ли, от панической ли атаки, покроюсь дерматитом, буду страдать от головокружения, тошноты и рвоты, я всё равно буду врать себе, что всё у меня хорошо. Потому что невыносимо признать, что нехорошо, а это мешает обратиться за помощью. И даже дойдя до психотерапевта, эти люди зачастую продолжают себе врать.

Помочь можно только тому, кто хочет, чтобы ему помогли. Если люди выбирают мучиться и продолжать выбрасывать в помойку свою жизнь, если панические атаки делают их практически инвалидами (так было у меня), ну пусть помирают. Это их личный выбор. Когда болят зубы, идёшь к стоматологу, когда аппендицит — к хирургу, с неврозом – к психотерапевту. Все остальные надстройки («я не могу», «это очень дорого», «а что он мне скажет» и т.д.) — от страха.

Хотя, конечно, если у человека совсем тяжёлое состояние, надо ему помочь — как вызывать Скорую, если кто-то упал на улице. Но дальше ему всё равно придётся тащить себя самому, как и в случае любой другой болезни.

елена погребижская интервью

Фото: PopKult

Недавно вы собирали средства на ленту «Пережить потерю», которая должна научить людей, как переживать и как сочувствовать. До этого вы говорили в своих фильмах о детях из детдомов («Мама, я убью тебя», «Мальчишки с улицы свободы»), о девушке, которая села в тюрьму за самооборону («Дело Андреевой»), о чужих неврозах («Панически атаки») и хосписах («Доктор Лиза»). Что помогает вам не сойти с ума или хотя бы не плакать всё время, пропуская через себя такое количество чужой боли?

Иногда есть механизмы защиты, иногда нет. Я в последнее время стараюсь следовать неким правилам: больше не снимать детей, например. Это очень зыбкая почва. Если взрослый дал интервью, а потом передумал, ему можно сказать: «Э! Ты чо? Всё, дело сделано». Ребёнку так сказать нельзя. Или через пять лет он вырос и понял что-то, совсем не то, что казалось ему в 12 или 13 лет. Таким образом я избегаю этических противоречий.

Я стараюсь занимать в отношении героев, которые испытывают душевные страдания, позицию наблюдателя: сопереживать, но не принимать очень близко к сердцу. Я ведь человек с камерой и микрофоном, а не близкий друг – этой иллюзии не должно возникать ни у меня, ни у моих героев. Т.е. я человек, которому в любом случае можно доверять, и доверительные отношения (не дружба) у нас с героями должны сложиться. Хотя, конечно, иногда что-то большее происходит, например, я подружилась с некоторыми ребятами из «Мама, я убью тебя».

Короче говоря, жизнь – есть жизнь, и документальное кино – тоже жизнь.

Все свои документальные фильмы, насколько я понимаю, вы делаете на основе краудфандинга. А не бывает страшно: есть отличная идея, есть загоревшиеся ею люди, есть в конце концов вы сама и ваша профессия, а деньги не наберутся?

Во-первых, не все, хотя и многие. Во-вторых, это просто невозможно. На стадии сбора денег от фильма нет ничего, кроме разработки – мы же не идиоты проходить большую часть пути бесплатно. Это непрофессионально. Кто-то ходит в офис, а я снимаю кино – я делаю свою работу, если у меня есть бюджет. И я могу любить какую-то идею, носиться с ней, но делать её без денег я не буду, шага с камерой не сделаю, иначе какой-то детский сад получается.

Проще говоря, если у меня есть идея, и я ею горю, я найду деньги на её реализацию. По-другому быть просто не может. В конце концов, краудфандинг – не единственный способ вовлечь финансы, пусть и основной, и всегда работает.

елена погребижская интервью

Фото: Ruspekh

Многие полагают, что мы живём в очень патриархальном мире: женщина не только едва ли имеет право на самооборону, она, к тому же, «должна» быть женственной, мягкой, мудрой, понимающей, накрашенной… Ну в общем, она как-то внезапно очень много всем должна, в том числе, например, терпеть измены или соглашаться на меньшую оплату равного труда. Ваш образ этим установкам довольно категорично противоречит. Бывает сложно или внешнего давления вы не ощущаете?

Я не ощущаю никакого воздействия стереотипов, давления и расслоения общества. Я думаю, что это индивидуальная игра каждого человека. Если бы вы баллотировались в президенты в постсоциалистической стране, наверное, вы бы ощутили давление: «Боже мой, женщина!» Хотя, может быть, уже и нет.

В сфере документалистики вопросы пола ничего не определяют – ни со стороны создателя кино, ни со стороны зрителя. У каждой ленты – своя тема, и в дискуссию включаются те, кого это касается. Панические атаки бывают и у мужчин, и у женщин, например. А какого пола хороший режиссёр, всем всё равно!

____________________________________

Автор Виктория Мартынова.
Журналист, переводчик. Директор PR-агентства PRoCom.
Страница в ФБ vicky.martynova.

Facebook Comments