Знакомство с Софией Живкович стало для меня своего рода откровением. Это было, как будто я установила непосредственный контакт со старым Белградом, который до той поры был мне знаком только по книгам. Самое же удивительное, что речь идет не о пожилой даме, а о девушке моего возраста, с похожими интересами. София – шестое поколение своей семьи, которое связано со столицей. К счастью для любопытствующих вроде меня, будучи писателем, она охотно делится своими знаниями и восприятием Белграда: София публикует поэзию и прозу, а также статьи, в которых часто рассказывает о топографии города. И все же разговор мы начали не с темы Белграда. Я спросила Софию, кем она себя чувствует, ведь она объединяет в себе разные идентичности: родной город, в котором провела детство – Крагуевац, город в котором работает – Белград, религию, в которой нашла себя – иудаизм, и германские корни, о которых гласит семейная легенда.

Для меня идентичность как таковая… как сказал Клаудио Магрис в книге «Дунай», идентичность – это места, которые мы любим, в которых мы побывали, улицы, с которыми мы связаны, все это составляет нашу личность. Значит, участвуют и эмоции, не все дано нам от рождения, кое-что надстроено, так сказать. Я люблю пограничные, текучие идентичности, потому что считаю, что только они и есть настоящие. Идентичность не может быть очень строгой и прочной, она должна предполагать разные возможности. И на фотографии, которую сделал Ильмар, я поставила менору и аудиоколонку «Маранц» по нескольким причинам. Во-первых, это для меня символы. «Маранц» как музыка, она меня вдохновляет, я всегда чувствую себя как дома с хорошей музыкой и хорошим звуком. А во-вторых, менора как символ тем, которые меня преследуют. И еще одна важная причина – эта менора находится в правильном для себя месте, то есть в этом районе Белграда. Этот район (Дорчол – примечание А. Р.) был преимущественно сефардским кварталом, культурой внутри культуры, городом внутри города. И когда осознаешь, что в этом городе эта менора имеет свое безусловное место, будь оно в моей комнате или где-то еще в этом районе, но это ее место, исторически, многовековое.

С самого нашего знакомства, когда я думаю о тебе и о Белграде, для меня твой Белград – Дорчол. Вся его мультикультурность и слои, в которых переплетаются настоящее и прошлое. Как ты воспринимаешь этот район?

Совершенно естественно, что эта часть города мне ближе всего, не только потому, что я здесь живу, но и из-за ее мультикультурности и историчности, ведь и я мультикультурный человек. Я такова по духу, а, поскольку я историк по природе, то испытываю непреодолимую потребность смешивать современность и историю. Некоторые упрекают меня в этом, говорят: ты живешь в прошлом. Что ж, Дорчол для этого идеален. И я совершенно не обращаю внимания на все «модные» комментарии о Дорчоле, о клубах, барах и так далее, потому что для меня они не есть что-то подлинное и аутентичное. Самое аутентичное для меня – это как раз-таки ветхое, не такое ухоженное, не такое блестящее, немного декадентное, безусловно. Например, Савамала мне не кажется декадентной. У нее есть своей шарм, но я просто ее не чувствую… хотя она старая, у нее своя история, она просто не декадентна в том смысле, в котором декадентен этот район. Так что с точки зрения энергетики Дорчол содержит в себе больше всего истории, так я это чувствую, сравнивая его с любым другим районом, с Врачаром, с Теразие. Как будто здесь скопилось множество энергий, много разных историй, а мне интересны истории. Поэтому я и здесь.

old-home-dorcol

Как вышло, что твоя семья на протяжении поколений связана с этим городом?

Когда речь идет о связях с Белградом, для моей семьи характерна прерывистая вертикаль. Она была связана с центром города, но, насколько я знаю, не с этим районом. Вообще, мы семья из центральной Сербии. Мой прапрапрадед Милош Живкович, который для меня как для писателя интереснее других, жил здесь в 1860-х при австрийском консульстве. Консульство было где-то в центре города, не в этом районе. Я часто представляю себе все это. Мне нравится, что этот мальчишка в период, когда Белград был незнаком сербам, приехал учиться в средней школе именно сюда, а не в города, которые были ему ближе, например, Крагуевац и Ягодина. Очевидно, по каким-то причинам он отправился на крайний север, ведь самым северным городом в Сербии был Белград. За Дунаем была Австро-Венгрия. Как он воспринимал этот захолустный городок? А это был захолустный город, 15 тысяч жителей. Как выглядела учеба в школах? Он работал в австрийском консульстве и спал там же в одной комнатушке, прислуживал, трижды в день приносил воду с Чукур-чесмы (источник питьевой воды в центре города, на сегодняшней Добрачиной улице – примечание А.Р.). И как-то раз, в 1862-м, оказался здесь в день инцидента, когда был убит сербский мальчик и началась сербско-турецкая война. Это событие для меня интересно, такое большое историческое событие – и когда ты с ним связан, когда кто-то из твоих предков был там… Как он чувствовал себя, будучи мальчишкой? А он был мальчишкой.

Сколько ему было лет?

Около пятнадцати. Конкретно об этом событии нет записей, но я точно знаю, что он был там, потому что мой прадед записал на полях Народной газеты 1932-го года, в которой был текст о Чукур-чесме, что его дед, мой прапрапрадед, был там, у Чукур-чесмы. Он это знал, потому что ему рассказывал дедушка.

Перейдем к твоему прапрадеду, который оставил очень любопытные заметки о Белграде.

Да, это сын того человека, который был у Чукур-чесмы. А мой прапрапрадед бежал обратно в центральную Сербию, потому что началась сербско-турецкая война, консульство пострадало, в городе царил беспорядок. Но позже вернулся, служил и жил здесь до 1892-го. А его сын, мой прапрадед, был очень интересной личностью для своего времени.

Чем он занимался?

В войну он был телеграфистом, а вообще – чиновником в муниципалитете, что бы это ни значило. В одном муниципалитете в центральной Сербии. При этом он часто путешествовал, и я вижу, что одно время он жил в Белграде, это видно по его записным книжкам за период одного-двух месяцев. Это значит, что он не мог возвращаться каждый день, то есть он где-то жил постоянно. Так вот, он не писал, где ночевал, зато писал обо всем остальном. Писал, что ему снилось, писал, какой кофе пили в Белграде, кофе «Перла», так он назывался, 7 динаров за килограмм. Писал об улицах, о том, где какую книгу купил. Упоминал знаменитые книжные магазины, книжный Валожича, Томы Йовановича, книжный Божи Дачича на Теразие, Гецу Кона… Упоминал, где какой министр сидел, в то время было известно, кто в какой кафане сидит. «Три ключа», Гранд-отель и так далее… «У оленя», например… Рынок на Славии. Пишет: я купил книгу «Немецкий разговорник» на рынке на Славии. И я спрашиваю: что еще за рынок на Славии? Был рынок на площади Цветни-трг, это я знаю из истории, значит, он был на этом рынке, но для меня это был интересный момент: откуда на Славии рынок? И на Зелени-венац он часто ходил, потому что там были книготорговцы, Тома Йованович, Валожич и некоторые другие. На основании этого я вижу, что он знал город, потому что записывал конкретный адрес, конкретного человека, у которого что-то купил и сколько это стоило, например. Так что он вел подробные, очень интересные записные книжки.

А возможно, самое интересное из всех записных книжек, связанных с городом, вот что: он собирал рисунки, карты Белграда… Когда началась Первая мировая война, он был солдатом третьего призыва и не обязан был отзываться, потому что был уже старым, но он отозвался и стал телеграфистом в армии. В день, когда началась война, он был в Белграде и записал в тетради: началась война в 1914-м, 15 июля (по старому календарю). В тот день он рассказывал о книжных. Он купил у Валожича какую-то важную карту Сербии. И именно в этот день началась война. Для него было крайне важно сохранить эту карту, чтобы она выжила, не он, а она. И он посвятил целые две страницы в тетради тому, как отнес ее к какому-то книготорговцу, чтобы тот ее хранил до конца войны, потом сел на поезд… Значит, карта была очень важна, все остальное – война закончится, он останется в живых, но карта… И в самом деле он забрал ее после войны, она сейчас у меня в комнате, эта карта. Она почернела от времени, но все же ему удалось ее сохранить.

stari-beograd-slike-aparmtani-beograd-vesti-dogadjaji

Помню, когда мы первый раз разговаривали о твоем прапрадеде, ты сказала, что буквально ходила по этим адресам с его записной книжкой в руках, чтобы посмотреть, что там сейчас.

Это верно. Я могла составить карту его передвижений. Это для меня было замечательно, потому что я пишу. Я сказала тебе, что люблю так называемую имплицитную поэтику. Меня никогда не интересовало, как жили министры, как жили люди с высших должностей, мне интереснее всего обычные люди, то есть со светской жизнью: ремесленники, торговцы, книготорговцы… проезжие люди, которым есть, что сказать в таких заметках, и это не имеет никакой другой функции, кроме как быть записанным. У кого-то было сильное желание записать все, что он видел. Когда я нашла эти записные книжки примерно пять лет назад, это стало откровением. Я нашла целую кучу записных книжек в пакетах, и настоящих тетрадей, и самодельных. Когда я их открыла, то поняла, что он записывал все, например, что ел в армии и где был в плену… Из этого можно извлечь немало материала об обычной жизни. Кофе «Перла» – типичный пример. О нем он услышал от некоего Петра Новаковича, он записал имя, который был духовным лицом и жил на Коларчевой, 7.

Когда я тебя слушаю и читаю, у меня такое чувство, что история в Белграде никогда не умирает, что она рядом и переплетается с современностью.

Да, об этом мы говорили в начале, о современности и о прошлом и о том, что я представляю это сама по себе. Так что я нахожусь в своем естественном окружении. В той части города, которая тоже представляет это сама по себе, и происходит синергия, алхимия. Я это чувствую так, то есть когда все это объединяется с сефардской культурой, с некоторыми другими темами… Это верно, эта часть города для меня по сравнению с остальными частями обладает большей, как бы выразиться, исторической энергией. Может быть, лучше сказать патиной. Ты можешь очистить пыль, но не патину. Это очень просто.

Если бы ты отмечала ключевые места для старой белградской сефардской общины, какие бы это были места в нынешнем Белграде?

280-sinagogaБезусловно, «Rex» (сегодня культурный центр на Еврейской, 16 – примечание А.Р.) одно из них, потому что «Rex» был домом, где проводились балы на Пурим и другие праздники. Потом он был домом престарелых, и здесь начался холокост, здесь пали первые жертвы войны. Какие еще места, улицы… Солунская, которая была густо населенной. Не отдельные адреса, а вся улица. Высокого Стевана, здесь была старая синагога, Каль-Вьежо. Улица Царя Уроша, врхняя ее часть, где сейчас галерея фресок, здесь была новая синагога, Каль-Нуэво. Да, и Еврейская улица, которая по-прежнему носит это имя. Если посмотреть на старый Белград 1912-го года, по этим улицам видна плотность населения и имена. По именам видно, что это был квартал на пересечении улиц Солунска – Высокого Стевана – Браче Барух – Царя Уроша. Это центр сефардской общины.

А сейчас я тебе скажу, почему на меня этот сефардский квартал производит такое впечатление, почему он важен. Потому что я долго учила испанский и люблю этот язык, и благодаря Лорке, и благодаря некоторым другим культурным течениям. Именно испанский, а не латиноамериканский. И я поняла, что родись я на сто лет раньше, я бы могла здесь говорить на испанском, практиковать его, жить здесь и говорить с этими людьми, особенно женщинами, которые хранили традиции в виде романсов, в виде кухни сефардской Испании. Люди, которые пришли в Белград в конце XV века, принесли с собой целую галерею культурных форм Испании. Кухня, гастрономия, музыка, язык, обычаи, все было полностью перенесено. Здесь даже пели песню «Adío querida» («Прощай, любимая»), в которой говорится не о любимой женщине, а об Испании. И сады – когда описывают сады этого квартала до войны, потом это было уже не так, в одной заметке, оставленной сербом, говорится, что эти сады были равны по красоте садам Кордовы и Севильи. А в Кордове раз в год, если я не ошибаюсь, проходит конкурс на самый красивый сад. То есть в Кордове эта хортикультура и сегодня заметна, и можешь себе представить – если эти сады сравнивают с кордовскими и севильскими, что это было.

И ты понимаешь, что в 1930-м мог все это увидеть, это было не так давно, до самой гибели общины во Второй мировой войне. Тогда ты понимаешь, что все по-настоящему вычищено, но не в положительном, а в отрицательном смысле, очищено от культуры, очень важной культуры, которая была здесь веками со своей энергией. И когда я прохожу по Солунской, я правда – может быть, это мне кажется, не знаю – но я чувствую остатки, какие-то вибрации. По этой причине менора на моей фотографии должна быть не только на моей фотографии, не только на фотографии людей, которые вплетены в еврейскую историю как таковую (я специально говорю «историю», потому что история – это суть), а вообще в домах всех людей в этой части города. Ведь это своего рода дань уважения тем, кто оставил нам эту часть города, чтобы мы теперь жили здесь.

Фото © Ильмар // JugoSlovo.com

Фото © Ильмар

Как иудаизм вошел в твою жизнь, или как ты вошла в него?

Сначала через еврейскую тематику. Когда читаешь таких авторов, как Сингер, он полон этой тематики. Потом я начала открывать для себя не только Сингера, но и таких писателей, как Маймонид, как Мартин Бубер, целый ряд философов, и, разумеется, Талмуд, эту важную книгу. И рассказы, которые называются Эйн Яков. Раввин мне посоветовал их прочитать, это разные рассказы. Я поняла, что иудаизм вообще и это еврейское наследие, эта культурная модель пронизаны рассказами. Для меня рассказы всегда интересны. Хасиды говорят, Бог создал мир и человека потому, что любит рассказы. Это одно из самых прекрасных высказываний о том, почему мир создан. Это первое. А второе – потому что Шаббат, величайший праздник, происходит каждые шесть дней. Это праздник, который прославляет человека, то, что человек создан, что мир создан, это важно. Если ты празднуешь творение, празднуешь мира как таковой, празднуешь человека как такового, ты действительно наслаждаешься, то есть прославляешь жизнь.

И не только это, как сказал Бубер, мой любимый философ, по чьим постулатам я в какой-то мере живу… Он, разумеется, был из традиции иудаизма и хасидизма и вообще мистицизма. Он написал чудесную книгу «Я и ты», в которой есть такое предложение: что лучшее в творении – если мы находимся с кем-то в отношениях. То есть для него отношения с людьми – суть всего. Он говорит: всякая действительная жизнь есть встреча. И это прекрасно сказано, мне нечего добавить. То есть, когда люди сидят вместе, когда они пьют кофе, ведут осмысленный разговор, какой угодно, допустим, такой, как мы, они непосредственно реализуют постулаты Бога. Поэтому, например, в иудаизме не практикуется аскеза. Это своего рода уничтожение творческой энергии, которого, говоря банальным языком, Бог от нас не требовал. Скажем так. По мнению Мартина Бубера и некоторых других авторов, все, что от нас требуется – создавать связи. Мы уже связаны, надо только узнать, в каких мы отношениях

Я хочу спросить тебя об идентичности Белграда. Что для тебя этот город?

Если я могу процитировать то, что люблю цитировать, Момо Капора. Да, это легкая литература, но это совершенно неважно, у него были яркие, живые замечания обо всем. Он сказал: Белград не город, это символ, образ жизни, идеология – примерно так, я перефразирую. Я бы добавила… я склонна смотреть на вещи через символы, я думаю символами. Можно сказать, что Белград – символ. Да, символ, а для меня лично – граница, именно то, о чем я говорю: пограничность. Он и в самом деле находится на границе, он межевая область, всегда был ею, и если посмотреть на Сингидунум, если взглянуть на дальнюю или ближнюю историю, он всегда лежал на границе. Там была Мёзия, провинция Паннонии, значит, он был на границе, затем, когда мы смотрим на период Австро-Венгрия – Турция, это тоже межевая территория. Даже сейчас это так, когда ты едешь в Панчево или Земун, едешь за реку, какие-то культурные и другие особенности отличаются, так что снова выходит некая пограничная зона. Пограничность, текучесть, он для меня это.

Еще это город, который в продолжение истории разрушался и вновь отстраивался, это придает его истории особый характер. И город историй. Я, например, в Земуне не слышу ничего. Когда я слушаю истории и хочу писать, если я здесь, то могу сказать, что слышу, это не галлюцинация – слышу в виде внутреннего звука. Когда я по другую сторону, если это Земун или Панчево, эти два самых южных бывших венгерских города, там я не слышу ничего. Впрочем, если у тебя есть проводник в этом пути, ты можешь услышать – не то, чтобы это невозможно, но нужен посредник.

kontrasta-malo

Говоря о городе историй, давай поговорим о романе, который ты пишешь, в котором Белград – рассказчик.

Один из рассказчиков.

Как ты с этим справляешься? Какие истории рассказывает город?

Роман называется «Рядом с Байлоновым рынком». Белград по сути – что-то вроде всезнающего рассказчика, но все-таки у него есть право быть не вполне объективным. Хотя он одинаково любит всех своих детей (так я его задумала), он порой бывает пристрастен.

В заколовке специально использована, в кавычках, неправильная форма, вернее, форма, которой пользуются старожилы, например, моя тетка так говорит, по-моему, это прекрасно, сам тот факт, что это старинное слово, несет с собой коннотацию, потому что оно неправильное, местное. Замысел, который долго не давал мне покоя, состоит в том, что героиня, автор некой книги, начинает встречать своих персонажей. Она их придумала, выдумала их жизнь, их поступки… И что бы случилось, если бы она действительно встретила таких людей, что бы это была за неразбериха. Рядом с Байлоновым рынком – своего рода мифическое место, и выясняется, что они действительно существуют, что они именно здесь, а не где-то еще – именно из-за энергетики этого района.

Эти герои в каком-то смысле «вынесены из контекста», они не совсем обычные. Такое впечатление, что книжная продукция навязывает нам уже известных персонажей и предсказуемые ситуации. Мои герои – люди, которые ошиблись временем, они живут в прошлом времени, но одновременно и в современности, они не фрики, но просто несут в себе некую невидимую сторону города. У них у всех несколько декадентные профессии: антиквары, реставраторы, писатели. Мне было интересно, если бы молодые люди наших лет были антикварами, реставраторами – как они справляются с этим в своей молодости? Моя идея была в том, что эти люди живут тайной жизнью в лучшем смысле этого слова. На вид они современные городские жители, но друг с другом они в ином времени. Не буду рассказывать дальше, но каждый по-своему необычен и каждый поэтому, так сказать, охвачен городом, духом Белграда и находится у него в заложниках.

Отдельные главы романа вышли в новосадском журнале «Поля» и в журнале «Свеске» из Панчево, а статьи Софии об истории Белграда периодически публикуются в газете «Данас».

JugoSlovo

Facebook Comments