На момент записи этого интервью Маша Жирновская еще не стала нашим постоянным колумнистом, и мне казалось, что это уникальная возможность узнать, как ей живется – урожденной белградке с московским бэкграундом и интернациональной душой. Для начала оказалось, что у Маши нельзя курить (у меня, кстати, тоже, так что я только «за»).

А как же сербская фишка, что гостям можно курить и не разуваться?

Можно. Но не в моем доме. Я никогда не курила, и мне очень неприятно дышать этим запахом, не говоря уже о том, что у меня ребенок маленький.

Чем еще ты отличаешься от обычной сербки?

Да, пожалуй, всем – перечислять замучаемся.

Хорошо, что тогда в тебе сербского, кроме девичьей фамилии?

Периодические приступы сербского национализма – они накатывают волнами, и я охреневаю каждый раз, когда это происходит. Темперамент еще бешеный. Раньше все совсем плохо было со взрывными реакциями, сейчас полегче стало. А в остальном… Знаешь, я с самого детства очень отличалась от окружающих, тогда это было очень тяжело. Я старалась подстраиваться и даже была уверена, что у меня получается, а недавно пересматривала какие-то школьные фоточки и там так: стоят все и стоит Маша. Даже по одежде видно. Например, я мечтала стать детективом, и у меня была жилетка с карманами, знаешь, как у Анатолия Вассермана, мне казалось, именно такие должны носить настоящие детективы. И круглые солнечные очки, как у Джона Леннона – в детстве он был для меня чем-то святым. Я очень много читала, а говорить о прочитанном было совершенно не с кем. Вообще все мое детство пронизано ужасающим чувством одиночества и стремлением «вписаться». Но это как розового слона выдавать за жирафа.

Потом стало хуже – я поменяла школу, из богатой и благополучной «Владислав Рибникар» в самую обычную «Свети Сава». Там меня за непохожесть просто били. Через два года этот кошмар закончился, я поступила в XII гимназию, и это было по-настоящему круто. Но снова я общалась только с мальчишками, это вообще стандартная тема «Маша в Сербии»: куча друзей и ни одной подруги.

В Москве это изменилось?

Да! Я ходила в школу 1240 на Белорусской, там снимали знаменитый сериал «Простые истины». И если в Белграде, чтобы с кем-то подружиться, надо было подстраиваться, быть не-собой, то в Москве меня вдруг полюбили именно за то, какая я есть на самом деле.

Ты уже знала русский язык, когда переехала?

Нет, но я вначале каждый день занималась с преподавательницей из МГУ Галиной Тыртовой, она и стала моим первым другом в Москве, до сих пор очень нежно ее люблю. Помню, мы читали книжку «Love story», такой треш в духе любовных романов, и вдруг там глагол «трахаться». Я спрашиваю: «Галина, а что это значит?» Она смутилась, покраснела: «Ну я не знаю, как по-сербски это будет, но по-английски to fuck». Я аж обрадовалась…

Хорошая книжка, полезная! Но как тебе было в школе без знания языка? Первое, по крайней мере, время.

Знаешь, очень легко на самом деле. Там уже училась моя подруга Ана Чурчин, она потом стала знаменитой певицей в Белграде, а моя мама дружила с ее семьей, и все знакомства у меня через Ану происходили – легко и непринужденно. Я все время пыталась говорить по-русски, правда, поначалу приходилось английским много пользоваться, но я ж вообще не стеснительная, если что, и жестами объяснить могу. Через полгода я уже разговаривала нормально, через год – избавилась от акцента. В конце концов, в одиннадцатом классе я сдавала литературу устно, читала стихи Пушкина и Есенина, и преподаватели не могли поверить, что я иностранка. Мне кажется, в этом и заключается уважение к стране, в которую переезжаешь, – выучить ее язык.

Еще я тогда впервые по-настоящему влюбилась – в парня из параллельного класса. Года два с половиной мы были вместе, потом еще лет пять друг друга истязали. Только в юности могут быть такие отношения, когда ты ничего не знаешь, и ненормальное готов считать нормальным.

Пушкин, Есенин… Что в тебе русского?

Мне кажется, гораздо больше, чем сербского. Правда, когда я говорю об этом Паше (мужу – прим. В.М.) он ржет и отрицает.

Ну знаешь, Паша тоже такой русский, конечно, йог-еврей.

Возможно… Я открытая по-русски, все говорю, как есть. В Москве это стало очень легко и естественно. Если я говорю, что позвоню завтра, я это сделаю, сербы могут бесконечно свои обещания откладывать. И сердце у меня большое. Если друг позвонит мне в три часа ночи и попросит помочь, не знаю, труп закопать – поеду закапывать, что уж там. Хотя, знаешь, мне и на сербов стало везти. Я, например, недавно вышла на работу в рекламное агентство, и это идеальное место! Там все люди очень интеллигентные, тактичные, доброжелательные, открытые. Стоило так долго ждать, чтобы попасть в настолько классное место. И еще, будто специально подбирали, там все очень красивые.

Ты считаешь себя красивой женщиной?

Да, абсолютно. В Белграде все мальчики, которым я нравилась, вели себя не очень красиво, «за косички дергали» и все такое. А в Москве, когда я поступила на журфак МГУ, начался безумный, очень странный для меня поток внимания со стороны мальчиков. Я охренела – никогда себя раньше красивой не считала. И говорили мне всегда: «Ты мне нравишься, потому что ты другая, такая особенная». Ни одна собака не говорила, что я красивая. А в Москве мне даже стихи писали. И сейчас в Белграде на меня внимания особо не обращают, а стоит прилететь в Москву, зайти в кафе, и вагон внимания обеспечен.
Но абсолютное принятие себя и влюбленность в свое тело у меня появилась с рождением ребенка. И тут дело не во внешности – это всё идет изнутри. Я не знаю, откуда идет эта уверенность.

DSC_5407

Фото © Ильмар

Насколько тебе важно, чтобы другие люди говорили, что ты отлично выглядишь?

Раньше – очень было нужно, а лет десять назад я «забила». Я понимаю, что такой контрастный человек, как я, не может всем нравиться. И как-то так выходит, что ко мне никто не относится равнодушно: либо жутко ненавидят, либо очень любят. Про меня столько всего говорили, что я отрастила очень толстую кожу. Сейчас меня невозможно обидеть словами. С другой стороны, появился отличный метод отбора: люди, которые становились моими настоящими друзьями, никогда не прислушивались ко всякой ерунде, которую про меня трепали. Это, кстати, взаимно, мне тоже все равно, что говорят про моих близких, мне важно только, как они ведут себя по отношению ко мне.

Чего ты не прощаешь по отношению к себе?

Ложь, неискренность, игры ненавижу, не люблю, когда со мной плохо обращаются. Я считаю это неуважением. Хотя опять же зависит от статуса человека в моей жизни: если он мне очень дорог, я постараюсь донести до него, что мне плохо. А если не очень – просто перестану общаться.

А еще я не люблю, когда мне залезают под кожу, но Белград постоянно это со мной вытворяет. Вот Москву ты просто любишь и можешь жить в ней или годами не заезжать. А здесь… Ни один вид в мире не захватывает меня так, как вид на крепость с Бранкова моста, и каждый раз я кричу без звука от восторга, как на картине Мунка. Но каждый день в этом же городе происходит что-нибудь, что ужасно меня бесит.

Каково это было – вернуться в Белград после стольких лет разлуки?

На самом деле, я хотела в Берлин. Это мой любимый город в Европе, если не во всем мире. Но Паша сказал, что в Берлине нам делать нечего, а в Белграде все знакомо, мама моя тут опять же. И вдруг, хотя я раньше совсем не хотела жить в Белграде, мне стало тут хорошо – с ребенком, с собой, просто хорошо.

JugoSlovo